Нарышкин, капитан Нарышкин, самый старый капитан Военного института (по его собственным словам), был человек примечательный во всех отношениях. Можно даже сказать популярный в середине восьмидесятых годов двадцатого века среди современников. Широкое открытое лицо простого русского парня, улыбка "а-ля Гагарин", подвижные брови Чарли Чапоина, способные углом наклона передать тончайшие нюансы настроения: от пьяно-приветливо до форте-нерадостно, шитая фуражка с высокой тульей, уже успевшая протереть полянку на темени за годы службы. На полянку набрасывалась маскировочная сеть волос, специально отращенных с левого фланга, икры стискивались глянцевыми объятиями хромовых сапог с бутылочными голенищами на китовом усе, просторный китель плотно, но без морщин, сидел на широких плечах, украшенных негнущимися погонами шитыми восьмью звездочками - по четыре с каждой стороны.

Впрочем, Нарышкиных было трое: отец - полковник, старший преподаватель тактики на военной кафедре, именуемой попросту "дубовка", старший сын - капитан, курсовой офицер на факультете восточных языков (природная тяга к лингвистике - природный дар, а не случайное назначение) и младший сын - курсант того же Востока. Родственная связь не мешала Нарышкиным честно выполнять воинский долг. Надо ли упоминать о том, что когда полковник Нарышкин на лето отправлялся в подмосковные леса командовать лагерным сбором, где как раз находились на занятиях курсанты, возглавляемые его сыном-капитаном, то наш Юрий Павлович раз двадцать в день подавал команду "Смирно !" и шел красивым строевым шагом высоко задирая ноги (так могут научить только в ВОКУ) метров за сто пятьдесят-двести, чтобы доложить папе, чем именно занимается его курс, после чего дать команду "Вольно!". Один раз он все же явно перестарался. Папа шел так далеко, что не услышал поданной команды и не остановился для принятия рапорта, продолжая идти куда-то прочь за линию горизонта. Юрий Павлович долго шел за ним следом, приложив руку к козырьку, а мы стояли как вкопанные, застыв по команде и давясь со смеха и гадая, что будет дальше, ведь оба они уже скрылись из виду. Через пару минут капитан Нарышкин вернулся с не опущенной рукой обратно и с досадой скомандовал "Вольно, разойдись!". Видимо, он так и не догнал своего отца.

Хотя бывало, что вело и ему. На Востоке ходили слухи, что когда устроили чемпионат мира по забиванию гвоздей в стену головой, то Нарышкин-старший загнал сотку в кирпичную кладку за один удар, Нарышкин-средний - за два удара, а младший - за три. Но первое место все-таки присудили среднему, так как старший забил гвоздь шляпкой в стену и тем самым нарушил условия соревнований. Прошли годы, прежде чем я понял, что это неправда и на самом деле Юрий Павлович был очень мудрый человек. Бог сам вкладывал в его уста туманные изречения, подлинная суть которых неотвратимо проявлялась в самом неожиданном ракурсе. Тогда еще никто не знал о начале перестройки, а тем более о том, чем она закончится, а Юрий Павлович уже сказал по поводу табуреток в ленинской комнате: "Нельзя все ломать. Надо на чем-то и сидеть". Да и о том, что "социалистическое соревнование разгорелось синим пламенем" в те годы знать мог только ясновидящий.

Прежде чем перейти к рассказу о том драматичном случае, произошедшем весной 1984 года на занятиях по физподготовке, хотелось бы сперва проиллюстрировать что называется "по разделениям" некоторые личные качества капитана Юрия Павловича Нарышкина, сыгравшие немалую роль в том что произошло.

Строгость, прежде всего к себе самому.
Юрий Павлович был человек строгий. Суть войскового товарищества он изложил в емкой фразе: "Натянул свою кровать - натяни товарища". Столкнувшись с таким нарушением, как курение в неположенном месте (умывальнике) после отбоя, Нарышкин построил курс, проверил наличие людей и сказал: "Товарищи курсанты, я вам долго спускал сквозь пальцы, но теперь не буду. Либо вы бросите курить, либо одно из двух. А если я кого-то возьму, то это будет чей-то конец".

Нарышкин любил говаривать: "Однажды у меня в кармане ручная граната Ф-1 разорвалась. Так я потом целую неделю подъем переворотом делать не мог". Встречаясь сейчас на работе с разного рода ссылками на обстоятельства, по которым не было выполнено поручение или, пытаясь иногда оправдать собственные просчеты объективно возникшими трудностями, я вспоминаю капитана Нарышкина и говорю окружающим или самому себе: "Вот у него действительно была уважительная причина, а наши проблемы всего лишь отмазки".

Обнаружив на строевом смотре под пэ-ша неуставной свитер, поддетый для тепла вместо положенного белья, Нарышкин как-то сказал: "Вы, товарищ курсант, все вшивнички носите, а я вот всю зиму проходил в трусах и майке".

Вдохновление личным примером (Leading by example).
Как-то раз в наряде по курсу, я получил указание от капитана Нарышкина "отмыть керамику сантехнических сооружений", а по простому - почистить писсуары в сортире. Дело нехитрое, но утомительное и неприятное. Через пол часа Юрий Павлович проверил мою работу и остался крайне недоволен. Брови сдвинулись к переносице, взгляд превратился в штопор для винных пробок, пальцы обеих рук начали ритмично сгибаться и разгибаться. То были руки виртуоза-пианиста, готовившегося сыграть полет шмеля после длительной прогулки по морозу. "Кхе-кхе товарищ курсант, всему-то вас учить надо",- многозначительно и многообещающе заявил Нарышкин и неожиданно лукаво в подмигнул двум другим дневальным и дежурному младшему сержанту Задовысвичко. "Бритву !", приказал самый старый капитан голосом хирурга и засучил рукава кителя, застегнутого на все пуговицы: форму одежды нало соблюдать всегда. Чувствуя, что должно произойти что-то грандиозное, мы стремглав бросились шарить по тумбочкам в поисках орудий труда и сразу же нашли новенькое нержавеющее лезвие "Ленинград" в бритвенном станке Андрея Кнотько. На прошлой неделе его помазком красили подоконники и белой нитроэмалью, а теперь пришла очередь бритвы.

Взяв упругую пластину большим и указательным пальцами правой руки, Юрий Павлович слегка согнул лезвие придав ему требуемую жесткость и радостно принялся за работу. Угол атаки был выбран правильно, соскобы получались длинными и широкими. Труднодоступность отдельных участков компенсировалась гибкостью кисти. Желто-коричневый налет утекал с водопадом предусмотрительно пущенной воды через двенадцать отверстий на дне фарфорового бассейна. Видя с каким азартом и вдохновением маэстро относится к любимому инструменту, мы переглянулись, не сговариваясь, начали подбадривать Нарышкина. "Ничего себе! Смотри, как чисто получается! Словно новый! Я бы так не смог! Это вам не китайский учить!", - доносилось из наших уст. Мы были щедры на похвалы. Лесть, восторг и неописуемая радость буквально пронизывали нашу речь на протяжении пятнадцати минут, пока мы не начали выдыхаться. Все больше и больше тавтологии, нанизывание падежей, просторечья и канцеляризмов. Когда наш пыл совсем угас, Нарышкин заподозрил неладное и вскоре остановился, переводя дыхание и стряхивая пот со лба круговыми движениями головы. Окинув взглядом выполненный объем работ, он, к своему недоумению и нашей радости, обнаружил, что из шести прежде вонючих замусоленных писсуаров пять с половиной сияли белоснежной арктической чистотой, а шестой, словно мифический "Ин и Янь" наглядно демонстрировал собой контраст между мастерством профессионала и жалкими потугами любителя.

Выйдя из состояния оцепенения, Юрий Павлович погрустнел и, как-то незаметно, удалился в учебный корпус, а мы безудержно хохотали еще не один день.

Смелость. При поступлении в институт, на так называемой "абитуре", часто происходят удивительные события, сопровождающей такое природное явление как "маза". Жаркое лето 1983 года ничуть не было обижено аномальными явлениями. Абитуриент Вильшинский, несмотря на свой небольшой рост, круглое лицо, курчавые рыжеватые волосы, образующие пейсевидные бакенбарды на розовых щечках, голубой взгляд Павлика Морозова и пронзительный панибратский голос, сразу попал в категорию людей, "постоянно требующих внимания начальника курса". Ночью, высунувшись наружу на улицу из-под брезента шатровой палатки, он бесшумно поедал припасенную шоколадку, трогательно заботясь о том, как не потревожить сон усталых товарищей. Июльские звезды зияли на черном небосклоне, словно отверстия от пуль в ростовой мишени. Новолуние скрывало, и очертания палаточного городка и грибок дневального, и длинную офицерскую гостиницу. В далекой столовой наряд на мойке закончил греметь посудой, и только в овощерезке продолжали героически чистить гнилую картошку. Пахло душистыми цветами и травами подмосковного леса. Хрупкие шоколадные плитки тихо и быстро таяли во рту, и даже не надо было жевать и хрустеть, оставалось лишь своевременно сглатывать сладкую пену. Лишь оберточная фольга иногда предательски шелестела то ли под слабым дуновением мягкого ветра, либо от нежных прикосновений осторожных пальцев…

Сильно Вильшинского никто не бил. Так, дали слегка пару раз по морде, чтобы не жадничал, и обматерили, чтобы спать не мешал, сука. Да ведь и Ленин сказал, что надо делиться.

Вильшинский удрал с абитуры в Москву: (самовольная отлучка грозит мгновенным отчислением курса наверно до четвертого, не говоря уж про время вступительных экзаменов). Но это был не тот случай. Отчислили двоих обидчиков Вильшинского, уже сдавших успешно экзамены, а он сам вновь появился в палаточном городке и то тут, то там нет-нет да и раздавалось его режущее слух: "как дела, старик!".

И вот наступил судьбоносный день мандатной комиссии. Большое помещение столовой переоборудовано по торжественному случаю в зал заседаний военного совета института. За длинным рядом столов, покрытых зеленым сукном, сидят загадочные люди, вызывающие любопытство и внушающие благоговейный трепет. В центре- начальник Военного института генерал-полковник Танкаев и его заместитель генерал-лейтенант Дороднов, начальники факультетов генерал-майор Афанасьев и генерал-майор Сухомин, полковник Шелестюк, начальники кафедр полковники Кленин, Гридин, Васильев, начальник политотдела генерал-майор Афанасьев, старший лейтенант Пушкин и другие военачальники. От количества звезд и погон, лампасов, просветов, пуговиц, орденов и медалей рябит в глазах и кружится голова. Нас заводят в зал строем, за курсом курс, вместе с начальниками курсов и курсовыми офицерами. Замечательный подполковник Елганов с Западом, удивительный майор Гуляев с Востоком. Старший лейтенант Корнеев и капитан Нарышкин поочередно командуют "Нале-во" и сами поворачиваются со всеми лицом к столу. Кто-то из офицеров читает список с нашими фамилиями в пока еще непонятной последовательности. Я слышу Каспрук, Касаткин, Кнотько, Шуверов и очередь доходит до меня. Делаю шаг вперед, говорю какую-то дежурную фразу и возвращаюсь обратно в строй. Танкаев смотрит в свои бумаги, окружающие никак не реагируют, и процедура катится дальше как по маслу. …Вышник, Скалабан, Скрипейчук, Забедилин. Вилшинский. Точно такой же шаг к столу, та же дежурная фраза, рука генерала Танкаева в такт словам готова поставить птичку в списке и вдруг…

Совершенно неожиданно для всех без исключения присутствующих капитан Нарышкин делает полный строевой шаг вперед из строя: легкий, звонкий, молниеносный в начале и слегка замедленный в конце, когда правая нога щелчком догоняет левую и, в этот момент, включает правую руку для отдания чести.

- Курсовой офицер капитан Нарышкин ! Это произносится громко и уверенно, так как объявляет ликтор на радио: "А сейчас - о погоде.". Взгляды всех присутствующих устремляются на него. Мы смотрим сзади. Начальство - спереди.

- Абитуриент Выльшинский самовольно покинул расположение части. Кроме этого, вместо двенадцати раз, он подтянулся шесть на экзамене по физподготовке. Считаю, что абитуриент Выльшинский не может быть зачислен в Военный институт.

В воздухе повисает напряженная тишина. Теперь все смотрят уже на генерал-полковника Танкаева, что он скажет. Но тут со скрипом отодвигается стул и из-за стола встает невысокий, розовощекий, по-ребячески упругий генерал-майор Сухомин. Золотая звезда буквально горит на его груди. Такой нет ни у кого.
Пронзительно, голосом отличника, благодарящего педагогический коллектив за полученные знания, он обращается к Танкаеву:

- Товарищ генерал-полковник! Герой Советского Союза генерал-майор Сухомин! Сережа хороший и способный мальчик. Я его с детства знаю и служил на фронте с его дедушкой. Он обязательно поправит дисциплину и подтянется по физподготовке. Я Вам обещаю. Прошу зачислить его в институт.

Мы, конечно, все просто оторопели. Настолько нереально звучали такие слова в той обстановке. Танкаев нахмурился и медленно, нараспев, со сталинским кавказским акцентом произнес:

- Ви что, енерал, пратащиць иго ришили, чтоли ?

- Никак нет, товарищ генерал-полковник, я просто рекомендую Сережу с хорошей стороны и прошу принять его, - обиженным и просящим голосом запел Сухомин.

Прошло еще несколько секунд, Танкаев не произнес больше ни слова. Кто-то скомандовал: "Следующий", Вильшинский и капитан Нарышкин как-то незаметно вернулись в строй. Юрий Павлович до вечера был не в настроении, играл бровями и шевелил губами. Мы все думали, что Вильшинского все-таки не примут. Но его взяли…

Нах-Odd-чивость.

Спустя полгода генерал-майор Сухомин прибыл проверять самую отдаленную казарму своего факультета. На третьем этаже здания в конце "улицы Карбышева" его встречал курсовой офицер капитан Нарышкин с нарядом.

Нарышкин явился в казарму загодя, еще за 15 минут до подъема. Дежурный шепотом предупредил нас прошмыгнув через все кубрики. Мы лежали под одеялами как пружины, готовые вскочить по первой команде. Никто не хотел быть замеченным капитаном в горизонтальном положении после подъема. Результат был бы один: Нарышкин записывал фамилии провинившихся в тетрадь, с которой никогда не расставался, и лишал увольнения. Он искренне считал, что "каждый курсант должен быть либо поощрен, либо наказан". Тетрадь и карандаш были непременным атрибутом власти. "Если вы так глупы, что не можете запомнить Устав, говорил он, то заведите себе тетрадь. Я себе такую уже давно завел."

Курсант Вильшинский к этому времени совсем освоился и ни чувствовал никакого дискомфорта. Ему, видимо, казалось, что все произошедшее на абитуре забыто. Да и вообще, никаких угрызений совести он, по-видимому, не испытывал. Чувствуя себя вполне комфортно, он любил, раздевшись после отбоя, лечь спать без трусов, развесив их проветриваться на никелированной спинке кровати. Так было и накануне вечером.

По стечению обстоятельств, именно той ночью вид трусов потного Вильшинского, демонстративно распростертых для всеобщего обозрения,, окончательно достал товарищей по кубрику. Кандидат в члены КПСС младший сержант Репейчук, проходя поздно ночью мимо кровати мирно храпящего Вильшинского, смахнул трусы на пол ножкой табуретки (чтобы не касаться их руками) и зашвырнул пинком сапога в самый дальний угол.

За десять секунд до подъема, капитан Нарышкин остановился в проходе между кроватями в кубрике, где спал Вильшинский и нетерпеливо взглянул на часы. "Курс, подъем!", как всегда, все равно внезапно, заорал дежурный и включил свет. Одеяла полетели кверху и из кроватей стали выпрыгивать люди, заинтересованные быстро построиться и убежать на зарядку. В увольнение хотелось всем.

Вильшинский вздрогнул по команде "Подъем!" вместе со всеми, раскрыл глаза и хотел было тоже вскочить, но в последний момент что-то засомневался. На нем не было трусов. Не было их и на привычном месте на спинке кровати. Мало того, где они, было совершенно неизвестно. Капитан Нарышкин нахмурил брови и привел кончик карандаша в соприкосновение с бумагой.

- А Вам что, Вильшинский, особое приглашение надо? - задал Нарышкин риторический вопрос.

- Никак нет, товарищ капитан, - залебезил Вильшинский и заелозил под одеялом, оглядываясь по сторонам. Почуяв необычное, начали собираться зрители. Построение на зарядку отошло на второй план. Лицо Нарышкина налилось кровью. Пятки стали вместе, носки врозь. В голосе загудела сталь.

- Я Вам приказываю, то-оварищщ курсант, - бешено прошептал Нарышкин и вдруг заорал: "Па-алъйоом !!!". Белая пена скопилась в уголках губ, зрачки его сузились, карандаш хрустнул и лопнул как тугая тетива в момент пиковой деформации. Вильшинский хрюкнул раненым поросенком, закрутился угрем, выскользнул из-под одеяла, несказанно испугав Нарышкина и окружающих видом большого обнаженного хуя, и стремглав метнулся к табуретке, где в доли секунды напялил полушерстяные штаны на голое тело. Мы все просто упали от хохота и еще долго не могли прийти в себя, корчась от судорог смеха.

После убытия курса на завтрак и последующие занятия в учебный корпус, капитан Нарышкин остался один на один с нарядом, и началась подготовка к инспекции расположения генерал-майором Сухоминым. Юрий Павлович лично отдавал распоряжения по уборке, то проводя пальцем в труднодоступных местах, то выгребая ногой содержимое очередной тумбочки на пол и делая соответствующие пометки в тетради по результатам раскопок, то выуживая из потайных мест кипятильники и нося их взад-вперед по коридору как будто это змеи. Когда казалось, что окончательный порядок наведен, капитан Нарышкин неожиданно погрустнел и начал нарезать круги в ленинской комнате. Вскоре оттуда послышался протяжный зов: "дежурный!". С новой силой, словно у него открылось второе дыхание, Нарышкин начал нещадно отчитывать дежурного за отсутствие в ленкомнате подшивки газеты "Красная Звезда". Пришлось бежать в библиотеку и заимствовать подшивку там, на время инспекции. После наведения желаемого уставного порядка в ленкомнате, Нарышкин отпустил дежурного и вскоре сам вышел вслед за ним. В руке его был шуршащий, свернутый трубкой печатный орган Министерства обороны. Шурша газетой, Нарышкин быстро проследовал мимо меня, стоящего на тумбочке дневального, и уединился в кабинке свежевымытого туалета. В момент прохода мимо тумбочки я отдал ему честь. Через пятнадцать минут он вышел оттуда заново родившимся человеком. Широкая улыбка, спокойный доброжелательный взгляд. Потирая ладонями, Нарышкин легко подошел ко мне, тронул ласково за локоть и, заглянув в глаза, задушевно произнес: "Ну что, Степаныч, как дела?".

К сожалению, я так и не успел ему ответить, хотя и не прочь был вот так напрямую, душевно пообщаться с грозным начальником. Дверь в казарму неожиданно распахнулась, и в дверях появились лампасы и Звезда Героя. Я истошно закричал: "Смирно! Дежурный по курсу, на выход!" Приняв доклад, генерал-майор Сухомин сразу перешел к делу, ради которого, собственно говоря, и пришел. Даже не проходя вглубь расположения, чтобы по достоинству оценить с такими усилиями наведенный уставной рай, он зажмурил глаза, слегка присел и, топнув ногой, заверещал благим матом на Нарышкина:

- ТоварищКапитанаПочемуувасвовсехПомещенияхЛампыГорят!!! А почемуЭлектроэнергиянеэкономится-а-а-а-а-а!

Такого хитрого нарушения предвидеть не мог никто. Но Нарышкин не оробел, не растерялся. Проявил находчивость. Он щелкнул каблуками, выпятил грудь и расправил крыльями плечи. Слегка наклонив голову, он четко, без запинки, не моргнув глазом и не поведя бровью, выпалил в ответ, с расстановкой чеканя слова:

- Товарищ генерал-майор! Я специально приказал включить все лампочки, чтобы проверить, которые из них не горят, и доложить Вам рапортом.

Сухомин посмотрел на нас, замерших по команде "Смирно!", бросил "Вольно!" и вышел прочь.

Глава 2

Теперь, когда читатель знает о капитане Нарышкине несколько больше, чем в начале, хотя все же меньше, чем знаю я и мои однокурсники, и еще меньше, чем он сам знает о себе, можно приступить к короткому рассказу о случае, ради которого, собственно, и написан этот рассказ.

Дело было зимой. На занятиях по физподготовке, которые проводились в спортивном зале, легендарный подполковник Киров, неоднократный чемпион по классической борьбе, проводил занятия по гимнастике.

Казалось, что его могучее тело совершенно не приспособлено к подобным упражнениям. Жонглировать двухпудовыми гирями, гнуть пальцами пятаки, рвать цепи или закинуть хулигана на крышу трамвая - это еще куда ни шло. Но вот чтобы сделать солнышко на турнике или легко перемахнуть через коня. Тем не менее, этому богатырю все было по плечу. Стальная перекладина пружинила как тетива, а распорки гудели как высоковольтные провода, когда полтора центнера мышечной массы со свистом рассекали воздух.

Нас разбили на группы: турник, брусья, конь. Через пятнадцать минут группы сменяли друг друга и, за занятие, каждая успевала поработать на всех снарядах.

Капитан Нарышкин принимал во всем происходящем самое деятельное участие. Переодетый в спортивную форму детдомовского образца - синюю майку с длинными рукавами, такие же штаны с пузырями на коленях и черные полукеды, он ходил по залу, радовался успехам отдельных курсантов, путем размещения широкой улыбки на лице, а также огорчался неудачам других, путем а) поднятия бровей при первой неудачной попытке, б) шипящего произнесения слова "Хиллариус" при второй неудачной попытке и в) записи в тетрадь при третьей неудачной попытке. Поскольку списки увольняемых сверялись с тетрадью, такое поведение капитана оказывало специфическое стимулирующее воздействие на подчиненных.

Особую сложность представлял опорный прыжок через коня. Дело не только в том, что конь - животное грациозное, обаятельное и способное полюбить. Это еще и просто большое создание. Перелететь через него непросто, а перепрыгнуть правильно - сложно вдвойне. Мало того, что в начале и конце упражнения следует принять определенные положения: встать, раздвинув ноги с руками за спину перед разбегом и изобразить "положение соскока" после благополучного приземления на родной земле. Но и сам полет должен происходить по определенным канонам. Толкнуться руками можно только в дальней части лошади, а перед этим, после толчка от пола, следует лететь фактически параллельно земле с сомкнутыми прямыми ногами. Под самый конец руками надо оттолкнуться от коня, успеть вовремя раздвинуть ноги и приземлится, присев и вытянув руки вперед и в стороны.

© shkot.com 2003